И он никогда не терял желания жить. Наоборот, именно теперь жажда жизни обуяла его особенно сильно. Это угнетало больше всего. Необходимость забыть развлечения юности, плутовские проделки и похождения разрывала ему душу. Иногда в попытке совладать с собой он метался по камере, словно тигр в клетке. По той же причине заставлял себя выполнять ежедневные гигиенические процедуры, часами примерял очередной костюм, пошитый на заказ и принесенный ему Ландретто, либо размышлял над какой-нибудь неразрешимой философской проблемой, разрабатывал новую стратегию, чтобы обыграть в карты своего компаньона, или рисовал мелом очередную фреску на стене камеры.

Услышав скрежет ключа в замке, он отложил перо, оправил манжет рубашки и повернулся к двери. Вошел Басадонна, тюремщик, с роскошным ячменем на глазу и неопрятной бородой. В руке он держал лампу и улыбался.

— К тебе посетитель.

Узник увидел входящего в камеру Эмилио Виндикати, облаченного в черный плащ. Приподняв бровь, заключенный быстро провел по губе пальцами, унизанными перстнями, тонкими и изящными, как у художника.

— Надо же… Эмилио Виндикати. Для меня большая честь принимать вас в моем временном дворце! С удовольствием констатирую, что частота наших встреч продолжает расти.

— Оставьте нас, — приказал Эмилио тюремщику.

Басадонна, хмыкнув, медленным шагом удалился по коридору. Лицо Эмилио, доселе суровое и неприступное, моментально просветлело. Он протянул руки. Узник встал и обнял его с искренней радостью.

— Ах, друг мой! — воскликнул Эмилио. — Дож тебя требует, как я и хотел. Веди себя прилично, каналья, и говори все, что он захочет услышать. Партия еще не выиграна, но ты уже на грани свободы.

— Ты меня спасаешь, Эмилио. Я это понимаю и никогда не забуду, не сомневайся. Если цена за мою жизнь — выполнение того поручения, о котором ты говорил, я согласен на все. В конце концов, пусть эта история и несколько пикантна, Венеция — мой город и я ее люблю. Она вполне заслуживает того, чтобы я на нее потрудился.