— Да, ваша светлость. Он согласился, естественно. И ждет только нашего решения. Представьте себе: он воспользовался заключением, чтобы написать свои мемуары… Как вы догадываетесь, я дал ему понять, что подробностей дела, о котором мы говорим, там быть не должно… Не то чтобы я думал, будто его опус прочтут потомки! Но было бы нежелательно доверить перу подробности данного нами поручения. Иначе это может дискредитировать и нас, и советы, и все правительство в целом.

— Ха! Заметьте, я вас за язык не тянул!

Дож уселся в кресло, задумчиво поглаживая бороду.

— Да ладно, ваша светлость, чем мы, собственно, рискуем? — подошел к нему Эмилио. — В худшем случае он удерет, но в лучшем… Быть может, он окажется для нас изумительным инструментом… Мечом он владеет как никто, умеет вызвать людей на откровенность, а его острый ум, если его направить в нужное русло, может спасти Венецию. Ирония, которую он и сам не преминул подметить и которой наслаждается. Он сочтет это некоей формой искупления… А искупление, ваша светлость… Это мощный стимул…

Дож еще некоторое время поразмыслил, прикрыв глаза и задумчиво потирая подбородок. Наконец, вздохнув, посмотрел на Эмилио.

— Хорошо. Доставьте его сюда. Я полностью доверяю вашему суждению. Но учтите, лично хочу его увидеть и послушать, чтобы составить более полное представление о характере этого человека.

Эмилио улыбнулся и, медленно поднявшись с кресла, поклонился.

— Быть посему, ваша светлость, — произнес он, подняв брови и расплывшись в широкой улыбке.

Виндикати уже вышел, когда дож озабоченно пробормотал:

— И все же… Выпустить Черную Орхидею!

Дож закрыл глаза.

Перед его мысленным взором предстали боевые галеры, ведущие обстрел, бегущие в ночи фигуры в капюшонах, обрушивающиеся на Венецию, поглощенный пожарами карнавал… Он ощущал запах пороха и слышал грохот орудий. Он представил Светлейшую, навсегда исчезающую в бездне вод. Узрел и грандиозный спектакль собственной гибели.